Запомнить, забыть…

Товарищ ясно сказал:

— И чтоб в Сети никаких портретов! Категорически воспрещается.

— И даже со спины нельзя? — спросил пока еще безымянный герой, на что товарищ из органов лишь усмехнулся:

— Со спины можно. Но только  чтобы без особых примет. Вот как у меня.

И показал герою свою неброскую спину.

Нужна была биография. Товарищ придумал ее в пять минут. Все как у людей: родился, крестился. Женился.И даже в чем-то участвовал. Потом жизнь дала трещину, а затем и вовсе развалилась на куски. И захочешь, а не склеишь.

Вот такая биография: туманная, расплывчатая. Неопределенная. Не подтвердить и не опровергнуть. Можно только в нее поверить, или — не поверить вовсе.

А вот над псевдонимом пришлось таки поломать голову. «Лютик» и «Агент 007» товарищ отмел, не задумываясь.

— У нас таких «лютиков» — каждый второй, — сказал он. — А уж агентов, тех вообще… Не успеваем номера записывать.

— А «Железный» не подойдет?

— Не подойдет, — отрезал товарищ. — Был у нас уже такой «Железный»…  До сих пор грехи замолить не можем, — и покосился в сторону Лубянской площади.

— Может, «Семенов»? — робко предложил герой. — А что? Скромно, интеллигентно…

— Это я Семенов, понял? Других не требуется, — буркнул товарищ и на минуту задумался. — Значит, так, есть отличный псевдоним. Запоминай: звать тебя будут…

*   *   *

Стоп!

На этом месте редактор отложил рукопись в сторону и стал задумчиво стягивать с носа очки. Стянул и принялся старательно их протирать, давая мне возможность приготовиться к самому худшему. Я приготовился. А он протер до последней диоптрии, решительно водрузил очки на место и сказал:

— Не… пой… дёт!

Именно так, с разбивкой на три такта.

— Но почему же? Хороший сюжет…

— Лично я ничего хорошего в нем не вижу, — сухо сказал редактор. — И эта странная фраза: «Звать тебя будут…» Что это еще за намеки на?.. — здесь он понизил голос, и окончание я не разобрал. — Откуда это у вас? Суворова-перебежчика начитались?

— Но ведь это пародия, — пытался я объясниться. — Вполне безобидная пародия!

— Пародии безобидными не бывают, уж вы мне поверьте, — редактор держал рукопись с таким видом, будто собрался топить ее на моих глазах. Если бы рукопись замяукала, я бы не удивился. — Все эти «лютики», агенты… Лубянка, наконец. По-вашему, это — безобидно?

— Но, может быть…

— Нет, не может! Это я вам как редактор говорю, — здесь рука у него задрожала, и страницы посыпались на столешницу. — Вы про собак писать не пробовали? — неожиданно мягко спросил он.

— В каком смысле?

— В прямом. Например: жил старик, и была у него любимая собака. Однажды она околела. Завернул старик собаку в одеяло и отправился хоронить…

Пересказал что-то очень знакомое и добавил: «Вот о чем надо писать! Между прочим, за прошлый год автору премию дали».

*   *   *

Таким как я премии не дают: хоронить литературных собак я не умею. Смущенно пробормотав что-то вроде: «Да-да, конечно… и фраза», я попрощался и покинул кабинет, пообещав на досуге подумать насчет сюжета.

В коридоре меня охватил запах старых подшивок, недолговечной славы и ношеной обуви. Свернув рукопись трубочкой, я продудел в нее: «Облом!» И подался к выходу.

Внезапно я остановился. Нет, это меня остановили! Энергия чьей-то злой воли заставила на секунду задержаться у двери с алюминиевой цифрой 6, косо прибитой к рыжей филенке. Меня охватило предчувствие назревающего скандала. И я не ошибся. Вдруг громыхнуло за дверью сердитое: «Только через мой труп!» Стеклянными осколками осыпался женский смех, тотчас же раздавленный грубыми мужскими голосами:

«Хорошо ему там, в Швейцарии, о русской душе рассуждать!»

«Это ты верно подметил: та еще штучка!»

«Да что вы к нему прицепились? Хороший роман…»

И снова что-то про штучку, про душу и про Швейцарию.

Неожиданно дверь распахнулась, больно ударив меня в плечо.

— Я извиняюсь, — Парень лет тридцати в несвежем костюме сделал вид, что смущен дальше некуда. Стрельнул глазами на рукопись, спросил. — Вы сюда? — И тут же крикнул в глубину комнаты: — Эй, Фиолов!

Человек, сидевший за столом, поднял голову, и я увидел помятое лицо гения. Из-под курчавой седины проглядывал лоб Заратустры. Блеснули очки, поймали меня в фокус и тотчас же угасли. Очевидно, никакого интереса я для гения сейчас не представлял.

— Да вы проходите, не стесняйтесь. У нас здесь запросто, — засуетился в костюме. Я смущенно забормотал что-то насчет редактора и Лубянки, но меня уже не слушали.

Открыли дверь шире. Пришлось войти.

*   *   *

Итак, я вошел. Поздоровался («Здррррр», – прозвучало в ответ). И протянул рукопись гению по фамилии Фиолов.

— Ага! — сказал гений, и уткнулся в рассказ. За спиной мелко прыснули.

Я оглянулся. За соседним столом сидела девушка. Такое небесное создание, сущее облачко в майский день. Я улыбнулся. Впрочем, без особого успеха. Небесные создания меня вниманием не жалуют. Наверное, я кажусь им слишком уж земным.

— Мы не познакомились, — ревниво заметил в костюме, и одарил меня щедрым рукопожатием. — Штопоров. Володя. Поэт.

Я назвался. Поэт сделал вид, будто бы раньше где-то уже слышал мое имя. Не скрою: стало приятно.

— Что? Епихин? Ну, как же!.. — ввернул и гений, на секунду выглядывая из-за рукописи. Стало приятней вдвойне.

— А не освежиться ли нам? — тут же предложил Штопоров. — Время, знаете ли, к обеду…

— Категорически поддерживаю, — отозвался Фиолов, и покосился на соседний стол.

Тотчас же облачко пришло в движение, начало густеть и наливаться небесным электричеством. В считанные секунды оно приняло вид шаровой молнии. Фиолов заторопился. Подхватил рукопись и устремился к двери.

— С концами, Борь, или как? — сверкнула из-за стола странная фраза.

— Как получится! — туманно отвечал Фиолов, выскакивая за дверь.

Вскоре мы уже сидели в кафе и обсуждали достоинства моего рассказа.

— Лютик — это находка! И Железный — тоже находка, — восторгался Фиолов, то и дело отрываясь от рукописи, чтобы выпить вина. — А про Лубянку, так вообще… Классный сюжет!

— А вашему редактору не понравился, — сказал я грустно.

— И не удивительно, он сам из бывших, — ввернул Штопоров и оглянулся по сторонам. — Про Бродского, надеюсь, слышал? Его работа.

— Но как же?..

— Элементарно. Правду в мешке не утаишь! — В глазах у Штопорова плясали мелкие бесы. — Он про Суворова что-нибудь спрашивал?

— Спрашивал.

— На испуг тебя брал. А написать про собаку советовал?

— Ну.

— В друзья набивался!

Стало душно. Две пуговицы на рубашке расстегнулись как бы сами собой. Из шести занятых столиков как минимум пять прислушивались к нашему разговору. Бравый молодец за стойкой покосился на нас и сделал вид, что старательно готовит коктейль. Тихо жужжал диктофон, замаскированный под миксер.

— Ты с редактором поосторожней, — гнул свое Штопоров. — Тот еще гусь! Между прочим, майор.

— То есть как?

— Да вот так, — в свою очередь вставил Фиолов. — Небось, уже доложил, кому следует… А рассказ у тебя замечательный. Сильный рассказ, — добавил он, торопливо прожевав бутерброд. — Что, еще по одной?

Приняли еще по одной. Что было дальше — не помню.

*   *   *

— Звать тебя будут так, — товарищ черкнул на бумажке короткое слово. — Запомни — и забудь! Второй раз писать не буду.

Герой зашевелил губами. Запомнил. И тут же забыл. Товарищ бросил бумажку в пепельницу и чиркнул спичкой.

— Задание у тебя простое,  — продолжал он. — Ищешь. Находишь. Хвалишь. И тут же дискредитируешь. Всё понятно? 

— Ищу. Нахожу. Хвалю. И тут же дискредитирую, — старательно повторил герой. 

— Думаю, справишься. И не забудь про отчет о проделанной работе. Иначе без довольствия останешься, — посоветовал товарищ уже в прихожей. Невнятно попрощался и ушел, надвинув кепку на глаза. Прошелестели и стихли шаги на черной лестнице.

В тот же вечер герой, отныне имевший отличный псевдоним и привлекательную биографию, забрался в Интернет и приступил к планомерным поискам подходящей кандидатуры. Впервые столкнувшись с явлением массовой литературы, он поразился обилию прозаиков, беллетристов, романистов, эссеистов и просто писателей, однажды запутавшихся во «всемирной паутине». В коконах литературных сайтов грузно ворочались классики, жужжали маститые авторы, махали крылышками таланты, пищал одаренный молодняк. А над всем этим гудела на все голоса туча непризнанных гениев.

Герой растерялся. В поисках подходящей кандидатуры он суетливо тыкался в клавиши, но всякий раз неудачно. Сначала попался какой-то Сидянкин Роланд с воспоминаниями о своем детстве на плато Питон де ля Ривьер Нуар (это где-то в Маврикии). Питон де ля герой отмел, не задумываясь, вместе с Сидянкиным и Ривьер Нуаром: для России проблемы плато были неактуальны.

Не подошел для дискредитации и прозаик Эрих-Мария де Санта Рафаелов (явный псевдоним!). А вот над романом «Роковое пристрастие» молодого писателя В. Кладиногова (кажется, из Урюпинска) герой надолго задумался. Чем-то идеологически вредным и политически чуждым повеяло от первых же строчек кладиноговского романа:

«- А вы слышали, господа? У нас в Европе появился призрак, — сказал герр Шульц, на секунду отрываясь от пивной кружки. — Говорят, вчера днем он бродил по Кайзерштрассе. Фантастическое зрелище! Мой сосед, господин Маркс, пообещал написать о призраке в своём манифесте…»

Писатель явно задирался и лез на рожон. Однако, прикинув, где Урюпинск, а где — Кайзерштрассе, герой решил, что дискредитирует автора в другой раз. И снова взялся за поиски подходящей кандидатуры.

Неожиданно герой вздрогнул. Произошло это ровно в 3.48 a.m. Сначала он ничего не понял, потом вчитался — и ощутил легкий озноб. Судорогой свела мысль: «Да это же про меня написано!»

«Товарищ ясно сказал:

“И чтоб в Сети никаких портретов! Категорически воспрещается”.

“И даже со спины нельзя? — спросил пока еще безымянный герой, на что товарищ из органов лишь усмехнулся:

“Со спины можно. Только без особых примет. Вот как у меня”.

И показал герою свою неброскую спину…»

Фамилия автора ровным счетом ничего герою не говорила. Мало ли на свете таких Епихиных! Но сам текст… интонация… А главное, творческий подход. В общем, ясно, куда этот Епихин клонит.

Пункт номер один и номер два можно было считать выполненными. Теперь надо было кандидатуру расхвалить. До утра герой думал, как это сделать и с чего начать.

А утром — придумал.

«Только что прочитал ваш рассказ. Не удержался и копирнул себе в архивчик. Черт возьми это просто здорово! — писал герой, от волнения глотая запятые. — Характеры выверены персонажи жизненные. Читается-прочитывается на одном дыхании. Не примите за поучительство, но скажу одно — так держать! Надеюсь на дальнейшее сотрудничество в плане обмена мнениями по части ваших новых талантливых произведений.»

Приписал еще что-то про верность традициям Пушкина (а куда нынче без них?), да на e-mail этому самому Епихину письмо и отправил. А заодно уж и к сайту хвалебную рецензию прилепил. Чтобы всем было видно.

А дальше — по плану.

*   *   *

Очнувшись, я несколько минут лежал, не открывая глаз. Привыкал к незнакомой обстановке. Одет, обут и на мягком? Значит, не казенный дом. Как говорится, и на том спасибо…

Не знаю, как у других, а у меня большинство историй почему-то начинаются с выпивки. Сам не знаю, за какие грехи несу этот тяжкий крест. Не иначе как в детстве Венички Ерофеева начитался. А ведь так хорошо все начиналось! Зашли в кафе, за стол сели. Завели разговор по душам. И Фиолов: рассказ мой читал, два раза за бутылкой ходил. И правда, гений.

Вспомнив про гения, я с трудом открыл глаза и повел взглядом по сторонам. В сером предутреннем мареве проступало что-то из мебели. Пахло пролитым пивом и вчерашней пепельницей.

Надо было вставать — и идти.

Но — куда? И зачем?

— А живые здесь есть? — услышал я знакомый голос…

Убедившись, что живые в комнате есть, поэт поднялся с кресла, на котором лежал, и выдернул из-под стола полбутылки вермута.

— Ну, ты вчера был хорош! Пришлось к себе везти. Еле добрались, — слушал я хриплый голос своего спасителя. — А рассказ у тебя замечательный… Прямо Шекспир. Без дураков, — поэт глянул на опустевший сосуд и помрачнел. — Надо же, как быстро кончилось!..

Деньги у меня были. Вдвоем с поэтом сходили на угол. Взяли две, чтобы лишний раз не обуваться. Потом я слушал баллады, сонеты, рубаи, рондо и хокку, которые мне вперемешку читал поэт. А еще потом мы позвонили в журнал и узнали: Фиолова нет, с утра не приходил.

— Наверное, к Надежде Павловне вчера поехал, рассказ твой показать, вот и задержался, — предположил Штопоров, и почесал небритую щеку.

— Кто такая Надежда Павловна? — спросил я.

— Из критиков. Бродского знала, к Синявскому в гости ездила, — поэт рассеянно плеснул вина в стакан и рассеянно же выпил. — Если хочешь, могу познакомить. Момент!

Штопоров ухватился за телефон и торопливо застучал по кнопкам:

— Алё! Это Надежда Пав?.. Тьфу, ты, блин! Не узнал. Привет, Боря. Ты как?.. Понятно. А я тут с Епихиным сижу. Ну, с которым вчера… Понял, понял. Не много? Ну ладно. До встречи!

Шлепнул трубкой по аппарату и поднял с пола пиджак.

— Все, поехали. В гости. По дороге что-нибудь возьмем, — торопливо говорил он, застегиваясь через пуговицу. — Ну, Фиолов, ну, змей! Одиннадцати еще нет, а он с Надеждой Павловной уже последний коньяк допивает.

*   *   *

Не помню улицу и дом, куда мы поехали в тот памятный осенний день. Это где-то на Беговой. Наискосок от метро — и дворами, дворами… дворами. В кармане булькала перспектива общения с критиком Надеждой Павловной, знавшей Бродского и гостившей у Синявского. Жизнь была хороша. Сентябрь шуршал под ногами и требовал продолжения банкета.

Ох, и везет же тебе, Епихин! — думал я, пробираясь вслед за поэтом через линялые московские дворы. Всего-то месяц в столице, еще студенческий билет толком обмыть не успел, а уже с поэтом Штопоровым на дружеской ноге. Теперь вот критик на пару с гением в гости ждут. Это вам не на улице Добролюбова графоманов слушать!

— Ты главное, с Надеждой Павловной поздороваться не забудь, — на ходу наставлял меня поэт. — И что-нибудь ей приятное скажи. Ну, там, читал… или слышал. Она это любит. Не забудь!

— Не забуду, — отвечал я поэту шершавым голосом.

Вспоминая свое знакомство с Надеждой Павловной, могу с уверенностью сказать: кот у нее был безусловно крашеным. Слишком уж вызывающе дымчатым он выглядел в тот день, когда мы поднялись на этаж и трижды звякнули в одну неприметную квартиру.

Надежда Павловна оказалась несколько полноватой дамой приятной наружности в пушистых заячьих тапочках. Это кота и погубило. Он совершенно потерялся на заячьем фоне, и я случайно наступил бедняге на хвост.

— Под ноги надо смотреть! — от души посоветовала мне Надежда Павловна. — С утра лыка не вяжут. Алкаши! И чтоб долго не засиживались. Мне еще в «Новый мир» статью дописать надо.

Бог ты мой! «Дописать», «в «Новый мир»… Я простил ей и «лыко», и «алкаши». А из комнаты уже выходил гений Фиолов, с печатью Заратустры во лбу. Глаза у гения были полны знаков препинания.

— Молодцы, что приехали, — сказал гений, косясь на мой оттопыренный карман. — А хорошо же мы вчера посидели! И рассказ у тебя замечательный, — поглядел на хозяйку, подумал, сказал: — Талант! А что же ты, Наденька, гостей за стол не приглашаешь?

— Они Ермошу обидели, — сказала Надежда Павловна, и показала на меня. — Вот этот самый ему на хвост наступил. Медведь!

И губы надула.

Фиолов рассмеялся, обнял хозяйку за плечи и дружески мне подмигнул: мол, ничего, бывает. Я начал сбивчиво говорить о том, что как раз накануне прочитал одну статью… между прочим, в «Новом мире»… чудо, а не статья! Но хозяйка меня не слушала. Вскоре мы уже сидели на кухне за столом. Кот, понятно, не пил, прилег Надежде Павловне на колени и задремал, мы же приняли по одной и закусили подгоревшими котлетами.

— Вы у кого в семинаре? — спросила Надежда Павловна, несколько подобревшая после стакана портвейна. Я ответил. — Знаю Васю. Недурственный беллетрист, хотя и несколько старомоден. Сейчас герои так не изъясняются. Я собираюсь его в журнале протянуть. Чтобы не задавался.

— Давно пора, — ввернул Фиолов и сурово поправил очки. — Думает, раз он в Литинституте преподает, так ему уже все можно?

— А вам Василий Степанович нравится? — Это опять Надежда Павловна. Я замялся. — Да вы говорите, не стесняйтесь. Здесь все свои.

Тотчас же кот поднял голову и ехидно на меня посмотрел. Понимаю, что так не бывает. И тем не менее…

— Семинар он ведет интересно, — нерешительно начал я. — Много ездил, встречался с известными людьми…

— Ну, еще бы! Полковник, — брякнул Штопоров.

— Неужели и он?.. — я не верил своим ушам.

— А ты как думал? — Поэт хохотнул. — Между прочим, медаль у него. За Бродского дали. Я же тебе говорил: правду в мешке не утаишь!

Я заглянул поэту в глаза и увидел вчерашних бесов.

— Это ты уже слишком, Володя… Не увлекайся, — заметил Фиолов. И тут же снова принялся расхваливать мой рассказ (не поленился принести из комнаты рукопись). — А может, Наденька, ты его куда-нибудь пристроишь? В «Новый мир», например?

Надежда Павловна помолчала. Задумчиво погладила кота.

— Хорошо. Только ради тебя. Я попробую.

— Чудно, чудно! — Хлопушкой ахнул Фиолов. — Вот за что я тебя люблю, так это за твою отзывчивость. Молодец!

Глаза у гения затуманились, а очки — помутнели.

— Поддерживаю, — сказал Штопоров, и взялся за бутылку. Разлить не успел — подал голос дверной звонок. Надежда Павловна смахнула кота на пол и скрылась в прихожей, но тут же вернулась (оказалось, ошиблись дверью). — Господа офицеры, предлагаю выпить за присутствующую здесь даму, — продолжил Штопоров. — Мужчины пьют стоя. Вот так! — Он поднял правую руку и согнул ее под прямым углом. (Показалось: вспыхнули и погасли у поэта на плечах лейтенантские погоны.)

Встали. Выпили. Сели. Минут пятнадцать говорили о пустяках. Допили, что было. И разговор вдруг начал рассыпаться.

— Между прочим, мне еще статью надо дописать, — сказала Надежда Павловна, интеллигентно придавливая зевок кончиками пальцев. Мы с поэтом переглянулись и потянулись из-за стола. Кот зашипел и шмыгнул в комнату. — Ты, Боря, тоже иди, отдыхай.

— Ну, Надюша!..

— Иди, иди.

— Я тебе вечером позвоню? — робко спросил Фиолов…

*   *   *

— Докладывай. Только не торопись. Опять свалишь все в одну кучу, а мне потом разбирайся, — товарищ Семёнов покосился на завешенное окно и машинально поправил штору.– Что с кандидатурой? Нашел?

— Так точно, нашел.

— Расхвалил?

— Да еще как! Один раз даже Шекспиром его назвал. 

Легкая тень пробежала у товарища Семенова по лицу и исчезла за левым ухом.

— Что-нибудь не так? — смущенно спросил герой.

— Все не так! — сердито отвечал Семенов. — Причем здесь Шекспир? Их Вильям здесь совершенно не причем. Надо было кандидатуру хотя бы Гоголем назвать, в крайнем случае, этим, как его?.. Ну, не важно. А ты?.. Эх, молодежь, молодежь! Учи вас, не учи…

Герой слегка покраснел. А товарищ вздохнул и привычно задумался.

— Ладно, бог с ним, с Шекспиром. На довольствии это не отразится, — сказал Семенов. — А как насчет дискредитации?  — и взглянул на часы. — Только не тяни, у меня на сегодня еще парочка встреч. Не один ты такой… Когда дискредитировать начнешь?

— Да прямо сейчас и начну, — сказал герой. — Так его, подлеца, зацеплю — мало не покажется!

— Смотри, не переусердствуй, — заметил товарищ. — Писатели, они такие! Нервные они, писатели. Один, вон, обиделся, так до сих пор успокоиться не может. Недавно полное собрание сочинений решил издать… Ты с ним помягче, помягче! До инфаркта не доведи. Нам талантливые люди не только за «бугром» нужны!

Посоветовал впредь к фигуранту с Шекспиром не лезть. И ушел черным ходом.

*   *   *

Кажется невероятным, но мы потерялись прямо в подъезде. Вот только что все втроем спускались по лестнице, а когда я вышел на улицу, рядом со мной уже никого не было. Чудеса, да и только. Пришлось вернуться, подняться на этаж, позвонить в квартиру. Странно, но открывать мне не спешили. Может, не тот этаж?

Спустился ниже и вновь позвонил. Три раза. И даже слегка постучал кулаком. Что, и здесь никого? Постучал еще разок и услышал из-за двери чей-то старческий голос:

— А все равно не открою! Сказала вчера — не открою, и не открою. Стучи, не стучи…

Кажется, начинала заворачиваться очередная история.

Если бы не вермут с утра и портвейн к обеду, я бы плюнул на все и поехал на улицу Добролюбова. Но, простите, вермут с портвейном… Вверху чуть слышно хлопнула дверь. Я подождал, однако вниз никто не спускался. Пришлось подняться на два этажа выше. На площадке никого не было.

Ну, где ж вы, гении? Где — таланты? Я постучался в крайнюю дверь. На удачу. И вдруг заметил, что дверь чуть приоткрыта. Толкнул ее — и она открылась настежь.

— Эй! — позвал я, но из комнаты никто не выходил. Любопытство ухватило меня за ухо и поволокло в прихожую. Я сделал пару шагов и заглянул в комнату. Разбросанные на полу вещи намекали на непрошеных гостей. А заодно уж и на ст. 158 УК РФ (в редакции 1997 года).

Я повернулся и вышел на площадку. Поднял голову и увидел чердачный люк. Он был открыт.

Ну, Володя! Ну, гений Фиолов! Шутники хреновы.

Я ухватился за лестничную перекладину и стал карабкаться вверх.

Сейчас вот думаю: зачем я тогда это сделал?..

*   *   *

«Только что прочитал ваш так называемый рассказ. Это же черт знает что! Ни в какие ворота не лезет! — торопливо писал герой, то и дело сверяясь с учебником Бархударова и Крючкова. — Характеры вялые, персонажи ходульные. А главное, кот. Чем он вам не понравился? Что, уже и кота покрасить нельзя?! Классики в гробу переворачиваются от вашего так называемого рассказа! А вы еще имели наглость обратиться ко мне с просьбой — пристроить ваше „произведение“ в какой-нибудь журнал. Это подлость, хотя и маленькая, но настоящая. Таким как вы не место в рядах мировой литературы, знавшей не только Шекспира, но и многих, многих других. А наше недолгое сотрудничество в плане обмена мнениями о судьбах России предлагаю на этом закончить».

Приписал про верность прежним идеалам, каковые даже Пушкину не снились, и бросил письмо в Интернет. А копию оставил себе. Для отчета, как товарищ Семенов просил.

И отправился на боковую.

*   *   *

Итак, я забрался по лестнице и заглянул в чердачные внутренности. В серых стропилах таилась чужая жизнь. Метрах в двадцати от себя я разглядел в полумраке две фигуры и засмеялся: здесь они, голубчики!

— Думали, не найду? — крикнул я громко и весело в душный чердачный полумрак.– Кончайте фигней заниматься.

Однако вместо того, чтобы идти ко мне с извинениями, фигуры начали от меня удаляться. Мне стало обидно. Вчера, когда мы в кафе сидели, приятелем я для них был, да и сегодня, тоже… Что за глупые шутки?

Через секунду я уже был наверху. В дальнем конце чердака послышался визг потревоженного железа: видимо, кто-то пытался открыть крышку люка. Я торопливо пошел на этот звук.

Они и в самом деле пытались открыть чердачный люк, эти двое — мужчина и женщина. Впрочем, над люком возился один мужчина — с ненавистью обреченного тянул на себя оббитую жестью крышку. А женщина стояла рядом. Лет тридцати на вид. Туго набитая сумка жалась к ее ногам, как приблудившаяся дворняга.

Я еще только подходил к этой парочке, не представляя, что будет дальше, а они уже приготовились к встрече. Женщина отступила назад, прижалась спиной к стропилам, словно прилипла к ним, мужчина же быстро поднялся с колен и сделал шаг в мою сторону. Я невольно остановился. Впрочем, на вид незнакомец был явно слабей меня. Худой, узколицый. Скорей, противник, но не боец.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Ну, привет, землячок, — узколицый криво усмехнулся. — Кого ищешь?

— Да так. Никого.

— Ты мне горбатого не лепи! — он попытался взять меня на горло. — Сюда зачем полез?

— Тебе-то что? Прогуляться захотел, — сказал я первое, что пришло в голову. И подчеркнуто неторопливо стал опускать руку в пиджачный карман. Иногда это действует.

Узколицый с тревогой смотрел на меня. Ожидал что-нибудь опасного, вроде ножа или удостоверения. Я достал сигареты и закурил, всем своим видом показывая, что оказался здесь совершенно случайно. Узколицый был тертый мужик: тотчас же сделал вид, что и сам обожает гулять по чердаку. Оглянулся на подружку, сказал:

— Кажись, не врет землячок. А ты — «менты, менты»… — Присел и вновь рванул на себя крышку люка. Захрипели выдираемые гвозди. — Ну, пассс… скуда!

Люк открылся. Остролицый замер, прислушиваясь. В подъезде было тихо. Глянул на женщину:

— Что примерзла? Давай, лезь! Я подам, — Сумка исчезла вслед за женщиной. — Ну, гуляй, землячок! — усмехнулся остролицый. Через секунду он был уже внизу. А еще через пару секунд я стоял рядом с ним на площадке. Мне было все равно, с кем отсюда уходить. Искать поэтов и гениев на чердаке уже не хотелось.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Завернули за угол. И так же молча, не глядя друг на друга, пошли прочь чужим осенним двором.

За три квартала от дома мы остановились и не сговариваясь закурили.

— Ты случайно во Владике не был? — спросил остролицый. Я покачал головой. — Кажись, я тебя где-то видел… А может, в Барнауле встречались?

— Ошибаешься. Я дальше Москвы не выезжал.

При этих словах женщина посмотрела на меня с явным сожалением.

— Ладно, твое дело, — остролицый швырнул окурок. — А то, может, пойдем, выпьем? Там есть, — он легонько пнул сумку в пухлый бок. — Купеческая! Типа, брэнди. Ты ведь вроде как с нами?..

— Ошибаешься. Я сам по себе, — сказал я. И это была единственная правда, которой я захотел с ними поделиться.

Они ушли, по привычке оглядываясь. Унесли с собой тень Барнаула и морок Владивостока. Я забыл о них прежде, чем сел в троллейбус №3, собираясь ехать на улицу Добролюбова — в общагу.

Не знаю, где и за что они сели. Да это и не важно. А я в тот же вечер подрался с одним прозаиком. Из-за пустяка. Он говорил, что *** — человек талантливый, чуть ли не гениальный. А я говорил, что *** — обыкновенный стукач.

*   *   *

Спал герой спокойно. Совесть его не тревожила. Герою снились щедрое довольствие, медаль к ордену «За заслуги перед Отечеством» и бесплатная путевка в Турцию — в знаменитый отель «Mirage Park Resort».

А ближе к утру приснился товарищ Семенов. Лицо у него было мрачным. «Плохо дело! Кажись, упустили мы твоего фигуранта, — вздохнул товарищ Семенов. — Я так думаю, по чердаку он от дискредитации ушел!».

Во сне герой распрощался с медалью, турецким отелем и довольствием, всхлипнул и проснулся. А там, во сне, товарищ Семенов молча стянул с головы кепку. С минуту постоял, уткнувшись взглядом в пол, внимательно разглядывал подозрительно яркий сучок на казенном паркете.

«Столько времени зря потеряли, такую технику угробили! А ради чего? — думал Семенов с горечью. — Лучше бы мы Кладиноговым занялись. Тот еще фрукт! На политику замахивается, Маркса высмеивает. Дело прошлое, но все равно… И за „Манифест“ обидно. Вот его мы, пожалуй, и дискредитируем.  Прямо завтра и начнём. Чтобы другим неповадно было!»

Надел кепку. И вышел в коридор, полный запахов старых дел, ношеной амуниции и безвестных подвигов.